(no subject)

Будто бы так получается: не в прямохождении самое дело в антропогенезе. Эти миллионы лет, рывки и переходные формы, были приспособлены к ходьбе на двух, ходили или похаживали, и где - ведь все это еще в джунглях, до саванн. Потом пригодилось, но потом, в ряду другого. А раннее прямохождение, ранние австралопитеки, ардипитеки - здесь, кажется, происходит и другое, более важное, социальное, менее ясное - потеря течки у самок, замена менструальным циклом. Когда точно было, возможные переходные формы - неизвестно. Давно, до большого мозга, до решительного выхода в саванны.

Не говоря о многом, о том, чтоб руками таскать добычу самке, о груди, о моногамии - потеря течек, возможность много более частого секса - это сила самок, рывок к большей неопределенности их статуса, к переиначенной групповой динамике, к (иной, экспериментально выясняемой, в неких пределах разнообразной) социальности, к новой мощи. Половой диморфизм у ардипитеков, кажется, слабый, не гориллы, но он и у современных людей слабый, а на угнетение одного пола другим хватает. Но усиление женщин, половины всех людей - это усиление (при изменении) их обществ.

В случае видов слабые, кажется, зовутся "патиенты", выживающие. После случилось похолодание, выход в саванны, эксплерентизация, если я правильно это называю, но здесь просто про метафору: сила слабых как лейтмотив антропогенеза. Ранний человек малочислен и слаб сперва перед сильным хищником, всегда перед природой - били их и Тобой, и Флегрейскими полями, но патиента или эксплерента перебить непросто. Виолента проще (к вопросу, кем были неандертальцы к концу карьеры, немногочисленные сильные охотники).

Пред-человечность и человечность как слабость и хитрость, не так ли и шло? Все новые замены для голода или драки до смерти, до своей смерти. Виоленты, выдвигающиеся уже и внутри вида, никогда не дремали.